В.Ерофеев. Москва-Петушки

Ерофеев


 Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо – иди направо. <…> Если даже ты пойдешь налево – попадешь на Курский вокзал, если прямо – все равно на Курский вокзал, если направо – все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть.

Рейсом в направлении от Москвы к Петушкам я ездил один раз в жизни. В Павловом Пасаде расположен буддистский ретритный центр, по совместительству храм, и именно туда мы, сонные, ехали декабрьским утром. Это была моя первая поездка в Москву, и запомнилась мне Москва и ее окрестности вот чем: в первую очередь – малым количеством людей, вероятно потому, что приехали мы около шести утра. Все говорят – в Москве не протолкнуться! А там даже сесть в метро можно было.
Во вторую очередь поездка в Москву запомнилась мне огромным залом, по совместительству храмом, с цветными геометрическими фигурами на полу в Кунпенлинге. Сам Ринпоче разрешил нам тогда в этом зале заниматься. Кунпенлинг какое-то особое место. И собаки там особенные, и персонал. Персонал как будто бы в тотальной завязке после чего-то очень серьезного, трезвится. А местные палпасадовские жители приезжих буддистов в традиционных одеяниях называют “мутантами”.

Андреев. Metronomicon

Андреев. Metronomicon


А вот сама электричка не оставила у меня особых воспоминаний. Помню, что все были сонные и я был сонный. Никакой фантасмагории. Я тогда толком не знал о сакральном значении этого маршрута через русскую действительность. И только сейчас я спонтанно восполнил пробел.

“Москва-Петушки” меня впечатлила. Я, признаюсь, всегда презирал пьяные откровения о национальном духе, о широкой русской душе, всю эту задорновщину, которая показывает мнимое, на мой взгляд, превосходство русской нации по каким-то неоднозначным критериям и вызывает у носителей непонятно на чем Москва-Петушкиоснованное чувство превосходства.. Для меня это было чем-то вроде компенсаторного механизма, когда для того, чтобы интегрировать как-то в сознании свое жалкое бытие, его жалкость и отвратительность начинает воспеваться и преподноситься как национальная идея. В этой книге все как-то по-настоящему.

Главный герой, проснувшись с похмелья в неизвестном подъезде, устремляется в Петушки. Петушки в этой книге –  Мекка, средоточие всего самого прекрасного и светлого, идеал, по которому томится душа, утерянный рай. Я представляю Петушки солнечными и улыбающимися, а московскую действительность серой и промозглой.
В книге передано какое-то особое, “даосское” восприятие происходящего вокруг. Герой, как нож, проходит сквозь феноменологический поток, а с него как с гуся вода. Он отрешен, и одновременно вовлечен, одновременно в “здесь-и-сейчас”. Точно такое же восприятие мира я ощутил в фильме “Брат”. Всепринятие и тщетность. Герои этих произведений иррационалены и мыслят парадоксами. Мне кажется уместным здесь привести следующую длинную цитату:

…к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть, мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой и включительно по девятую – размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу – тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.
<…>А ведь все раскрылось так просто! Оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом – но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом – не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.
А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую – и будьте уверены – теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) до самой двадцать восьмой (тридцать второй), то есть, мужать до того предела, за которым следуют безумие и свинство.

Здесь вам и Инь-Янь, и духовное пьянство, которое граничит с просветлением.

Спиртное в книге вообще занимает особое место. Это главный ресурс, ради добычи которого структурируется деятельность. В мире главного героя то, во сколько открывается магазин, имеет экзистенциальное значение. В этом мире трезвость непонятна, пластмассова и преступна. Алкоголь  же – это сакральное вещество для изменения сознания и духовного роста. Или регресса, что одно и то же. Это как пятый элемент в алхимии, сводящий воедино остальные. В книге герой делиться рецептом секретных алхимических коктейлей, и исследует их воздействие на себе. “В мире компонентов нет эквивалентов”, отмечает Веничка, проводя тонкую дифференциацию между двумя видами одеколонов , входящих в состав русской “аяхуаски” с точки зрения их воздействие на сознание, и отмечая преступную халатность у недобросовестных последователей, которая заключается в выборе веточки повилики для размешивания зелья вместо жимолости, как полагается. Недавно посмотрел фильм “Мастер”, о сектантах и экзистенциальном вакууме. Там главный герой тоже мешает коктейли, где денатурат – самый невинный ингредиент. Наверное , в этом есть что-то архетипическое.

Складывается впечатление, что зелья, содержащие спирт, – это единственное, что удерживает от распада сверхчувствительную душу, это суперклей для реальности коненсуса в данных конкретных условиях. И человек жертвует собой и сгорает в каком-то порыве, стоит на защите чего-то, как герой Пелевина полковник Добросвет, который ценой своей психики защищает реальность от прорывов из кетаминового космоса.

Читая книгу, как-то совсем громоздко и неудобно думать об алкоголизме главных героев. Из-за всепроникающего значения спирта трудно говорить о зависимости в общепринятом смысле, ведь мы же не лечимся от зависимости от кислорода и нельзя сказать, что от этого мы страдаем.

Под конец книги героя выносит куда-то в бардо, и заканчивается книга в подъезде, где Веничку убивают неизвестные преследователи. Непонятно, умер ли Веня всамделишно, либо это была символическая смерть в алкогольном трипе, и завтра он проснется с похмелья, попытается вспомнить, где он и не сможет. И тогда устремится он к Курскому вокзалу через Кремль, который ни разу не видел, чтобы умчаться в райские кущи Петушков.

Leave a Reply

Your email address will not be published.

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Subscribe without commenting